Порядок из хаоса Ильи Пригожина и Изабеллы Стенгерс

Много постов этой книги в интернет. И это очень правильно. Потому что влияние ее, на тех кто прочитал, несомненное, сильное позитивное.

Попал под влияние этой книги и я, купив, как только появилась на книжных полках в бывшем СССР в замечательном переводе Ю. А. Данилова.

Я даже потом писал Илье Пригожину, как он повлиял на мое мировоззрение, и послал ему в подарок в электронном виде "Мой принцип оптимальности болезни".

В своем принципе я опирался на стрелу времени и многие иные сильные идеи этого умнейшего человека ушедшей эпохи.

Стрела времени Ильи Пригожина, казалось, детерминирует жизнь, не дает шанс на путешествие в прошлое.

Но, вот я на конференции, уже и не помню где, скорее в Софии Антиполис, что во Франции, и рано утром просматриваю последние новости в CNN.

А CNN в новостях о том, что группа ученых просто взяли и замкнули стрелу времени Ильи Пригожина в колько, возволив и в ней, этой стреле, путешествовать по времени.

Вот бы хотелось вернуться в то время, встретиться, пообщаться.

Но, наверное, остается только один надежный путь, через наследие Ильи Пригожина.

В этой книге квинтэссенция созданного Ильей Пригожиным.

И с ним стоит познакомиться.

Н.И. Яблучанский

Илья Пригожин, Изабелла Стенгерс
ПОРЯДОК ИЗ ХАОСА
Новый диалог человека с природой

Перевод с английского Ю. А. Данилова
Общая редакция и послесловие В. И.
Аршинова, Ю. Л. Климонтовича и Ю. В. Сачкова
Москва • Просресс • 1986

ВВЕДЕНИЕ

ВЫЗОВ НАУКЕ

Не будет преувеличением сказать, что 28 апреля 1686 г.—одна из величайших дат в истории человече¬ства. В этот день Ньютон представил Лондонскому ко-ролевскому обществу свои «Математические начала на¬туральной философии». В них не только были сформу¬лированы основные законы движения, но и определены такие фундаментальные понятия, так масса, ускорение и инерция, которыми мы пользуемся и поныне. Но, пожа¬луй, самое сильное впечатление на ученый мир произ¬вела Книга III ньютоновских «Начал» — «О системе ми¬ра», в которой был сформулирован закон всемирного тяготения. Современники Ньютона тотчас же оценили уникальное значение его труда. Гравитация стала пред¬метом обсуждения в Лондоне и Париже.
С выхода в свет первого издания ньютоновских «На-чал» прошло триста лет. Наука росла невероятно быст¬ро и проникла в повседневную жизнь каждого из нас. Наш научный горизонт расширился до поистине фанта¬стических пределов. На микроскопическом конце шкалы масштабов физика элементарных частиц занимается изучением процессов, разыгрывающихся на длинах по¬рядка 10-15 см за время порядка 10-22 с. На другом конце шкалы космология изучает процессы, происходя¬щие за время порядка 1010 лет (возраст Вселенной). Как никогда близки наука и техника. Помимо других факторов, новые биотехнологии и прогресс информаци¬онно-вычислительной техники обещают коренным обра¬зом изменить самый уклад нашей жизни.
Параллельно с количественным ростом науки проис-ходят глубокие качественные изменения, отзвуки кото¬рых выходят далеко за рамки собственно науки и ока¬зывают воздействие на наше представление о природе. Великие основатели западной науки подчеркивали уни¬версальность и вечный характер законов природы. Выс¬шую задачу науки они усматривали в том, чтобы сфор¬мулировать общие схемы, которые бы совпадали с идеа¬лом рационального. В предисловии к сборнику работ Исайи Берлина «Против течения» Роджер Хаусхер пи¬шет об этом следующее:
«Они были заняты поиском всеобъемлющих схем, уни¬версальных объединяющих основ, в рамках которых можно было бы систематически, т. е. логическим путем или путем прослеживания причинных зависимостей, обосновать взаимосвязь всего сущего, грандиозных по¬строений, в которых не должно оставаться места для спонтанного, непредсказуемого развития событий, где все происходящее, по крайней мере в принципе, должно быть объяснимо с помощью незыблемых общих зако-нов».
История поисков рационального объяснения мира драматична. Временами казалось, что столь амбициоз¬ная программа близка к завершению: перед взором ученых открывался фундаментальный уровень, исходя из которого можно было вывести все остальные свойства материи. Приведем лишь два примера такого прозрения истины. Один из них — формулировка знаменитой мо¬дели атома Бора, позволившей свести все многообра¬зие атомов к простым планетарным системам из элек¬тронов и протонов. Другой период напряженного ожи¬дания наступил, когда у Эйнштейна появилась надежда на включение всех физических законов в рамки так на-зываемой единой теории поля. В унификации некоторых из действующих в природе фундаментальных сил дейст¬вительно был достигнут значительный прогресс. Но столь желанный фундаментальный уровень по-прежнему ускользает от исследователей. Всюду, куда ни посмотри, обнаруживается эволюция, разнообразие форм и не-устойчивости. Интересно отметить, что такая картина наблюдается на всех уровнях — в области элементарных частиц, в биологии и в астрофизике с ее расширяющей¬ся Вселенной и образованием черных дыр.
Как уже упоминалось в предисловии, наше видение природы претерпевает радикальные изменения в сторо¬ну множественности, темпоральности и сложности.
Весьма примечательно, что неожиданная сложность, об¬наруженная в природе, привела не к замедлению про¬гресса науки, а, наоборот, способствовала появлению но¬вых концептуальных структур, которые ныне представ¬ляются существенными для нашего понимания физического мира — мира, частью которого мы являемся. Именно эту новую, беспрецедентную в истории науки ситуацию мы и хотим проанализировать в нашей книге.
История трансформации наших представлений о нау-ке и природе вряд ли отделима от другой истории — чувств и эмоций, вызываемых наукой. С каждой интел¬лектуальной программой всегда связаны новые надеж¬ды, опасения и ожидания. В классической науке основ¬ной акцент делался на законах, не зависящих от време¬ни. Предполагалось, что, как только произвольно выб¬ранное мгновенное состояние системы будет точно из¬мерено, обратимые законы науки позволят предсказать будущее системы и полностью восстановить ее прошлое. Вполне естественно, что такого рода поиск вечной исти¬ны, таящийся за изменчивыми явлениями, вызывал энту-зиазм. Нужно ли говорить, сколь сильное потрясение пе¬режили ученые, осознав, что классическое описание в действительности принижает природу: именно успехи, достигнутые наукой, позволили представить природу в виде некоего автомата или робота.
Потребность свести многообразие природы к хитро-сплетению иллюзий свойственна западной мысли со вре¬мен греческих атомистов. Лукреций, популяризируя уче¬ния Демокрита и Эпикура, писал, что мир — «всего лишь» атомы и пустота и он вынуждает нас искать скрытое за видимым:
Чтоб к словам моим ты с недоверием все же не отнесся,
Из-за того, что начала вещей недоступны для глаза,
Выслушав то, что скажу, и ты сам, несомненно, признаешь,
Что существуют тела, которых мы видеть не можем.

Хорошо известно, однако, что побудительным моти-вом в работах греческих атомистов было стремление не принизить природу, а освободить человека от страха — страха перед любым сверхъестественным существом или порядком, превосходящим порядки, устанавливаемые людьми или природой. Лукреций неоднократно повторя¬ет, что бояться нам нечего, что в мире нет ничего, кро¬ме вечно изменяющихся комбинаций атомов в пустоте.
Современная наука превратила по существу этиче-скую установку древних атомистов в установленную ис¬тину, и эта истина—сведение природы к атомам и пус¬тоте — в свою очередь породила то, что Ленобль наз¬вал «беспокойством современных людей». Каким обра¬зом мы сознаем себя в случайном мире атомов? Не сле¬дует ли определять науку через разрыв, пролегающий между человеком и природой?
«Все тела, небесный свод, звезды. Земля и ее цар¬ства не идут в сравнение с самым низким из умов, ибо ум несет в себе знание обо всем этом, тела же не веда¬ют ничего». Эта мысль Паскаля пронизана тем же ощу-щением отчуждения, какое мы встречаем и у таких со¬временных ученых, как Жак Моно:
«Человек должен наконец пробудиться от тысячелет-него сна, и, пробудившись, он окажется в полном оди¬ночестве, в абсолютной изоляции. Лишь тогда он нако¬нец осознает, что, подобно цыгану, живет на краю чуж¬дого ему мира. Мира, глухого к его музыке, безразлич¬ного к его чаяниям, равно как и к его страданиям или преступлениям.
Парадокс! Блестящий успех молекулярной биоло¬гии — расшифровка генетического кода, в которой Моно принимал самое деятельное участие, — завершается на трагической ноте. Именно это блестящее достижение человеческого разума, говорит нам Моно, превращает нас в безродных бродяг, кочующих по окраинам Все¬ленной. Как это объяснить? Разве наука не средство связи, не диалог человека с природой?
В прошлом нередко проводились существенные раз-личия между миром человека и миром природы, кото-рый предполагался чуждым человеку. Наиболее ярко это умонастроение передано в знаменитом отрывке из «Новой науки» Вико:
«...В ночи беспросветного мрака, окутывающего ран-нюю античность, столь далекую от нас, сияет вечный немеркнущий свет бесспорной истины: мир цивилизован¬ного общества заведомо сотворен людьми, поэтому прин¬ципы, на которых он зиждется, надлежит искать в из¬менчивости нашецо собственного человеческого разума. Всякий, кому случалось поразмыслить над этим, не может не удивляться, зачем нашим философам пона¬добилось затратить столько энергии на изучение мира природы, известного лишь одному господу богу с тех пор, как тот сотворил этот мир, и почему они пренебрег¬ли изучением мира наций, или цивилизованного мира, созданного людьми и познаваемого ими».
Современные исследования все дальше уводят нас от противопоставления человека миру природы. Одну из главных задач нашей книги мы видим в том, чтобы показать растущее согласие наших знаний о человеке и природе — согласие, а не разрыв и противопоставление.

2
В прошлом искусство вопрошать природу, умение за-давать ей вопросы принимало самые различные формы. Шумеры создали письменность. Шумерские жрецы были убеждены в том, что будущее запечатлено тайными письменами в событиях, происходящих вокруг нас в на¬стоящем. Шумеры даже систематизировали свои воз¬зрения в причудливом смешении магических и рацио¬нальных элементов. В этом смысле мы можем утверж¬дать, что западная наука, начавшаяся в XVII в„ лишь открыла новую главу в длящемся с незапамятных вре¬мен нескончаемом диалоге человека и природы.
Александр Койре определил нововведение, привне-сенное современной наукой, термином «экспериментиро¬вание». Современная наука основана на открытии но¬вых, специфических форм связи с природой, т. е. на убеждении, что природа отвечает на эксперименталь¬ные вопросы. Каким образом можно было бы дать бо¬лее точное определение экспериментальному диалогу? Экспериментирование означает не только достоверное наблюдение подлинных фактов, не только поиск эмпири¬ческих зависимостей между явлениями, но и предпола¬гает систематическое взаимодействие между теоретиче¬скими понятиями и наблюдением.
Ученые на сотни различных ладов выражали свое изумление по поводу того, что при правильной постанов¬ке вопроса им удается разгадать любую головоломку, которую задает им природа, В этом отношении наука подобна игре двух партнеров, в которой нам необходи¬мо предугадать поведение реальности, не зависящей от наших убеждений, амбиций или надежд. Природу не¬возможно заставить говорить то, что нам хотелось бы услышать. Научное исследование — не монолог. Зада¬вая вопрос природе, исследователь рискует потерпеть неудачу, но именно риск делает эту игру столь увлека¬тельной.
Но уникальность западной науки отнюдь не исчерпы-вается такого рода методологическими соображениями. Обсуждая нормативное описание научной рационально¬сти, Карл Поппер был вынужден признать, что в конеч¬ном счете рациональная наука обязана своим существо¬ванием достигнутым успехам: научный метод применим лишь благодаря отдельным удивительным совпадениям между априорными теоретическими моделями и экспе¬риментальными результатами. Наука — игра, связан¬ная с риском, но тем не менее науке удалось найти во¬просы, на которые природа дает непротиворечивые ответы.
Успех западной науки — исторический факт, непред-сказуемый априори, с которым, однако, нельзя не счи¬таться. Поразительный успех современной науки привел к необратимым изменениям наших отношений с приро¬дой. В этом смысле термин «научная революция» следу¬ет считать вполне уместным и правильно отражающим существо дела. История человечества отмечена и други¬ми поворотными пунктами, другими исключительными стечениями обстоятельств, приводившими к необрати¬мым изменениям. Одно из таких событий решающего значения известно под названием неолитической рево¬люции. Как и в случае «выборов», производимых в хо¬де биологической эволюции, мы можем строить лишь бо¬лее или менее правдоподобные догадки относительно того, почему неолитическая революция протекала так, а не иначе, в то время как относительно решающих эпи¬зодов в эволюции науки мы располагаем богатой ин-формацией. Так называемая неолитическая революция длилась тысячелетия. Несколько упрощая, можно ут¬верждать, что научная революция началась всего лишь триста лет назад. Нам представляется, по-видимому, уникальная возможность полностью разобраться в том характерном и поддающемся анализу переплетении слу¬чайного и необходимого, которое отличает научную ре¬волюцию.
Наука начала успешный диалог с природой. Вместе с тем первым результатом этого диалога явилось откры¬тие безмолвного мира. В этом—парадокс классической науки. Она открыла людям мертвую, пассивную приро-ду, поведение которой с полным основанием можно сравнить с поведением автомата: будучи запрограммиро¬ванным, автомат неукоснительно следует предписаниям, заложенным в программе. В этом смысле диалог с при¬родой вместо того, чтобы способствовать сближению че-ловека с природой, изолировал его от нее. Триумф чело¬веческого разума обернулся печальной истиной. Наука развенчала все, к чему ни прикоснулась,
Современная наука устрашила и своих противников, видевших в ней смертельную угрозу, и даже кое-кого из своих приверженцев, усматривавших в «открытой» наукой изоляции человека плату, взимаемую с нас за новую рациональность.

Отправить ответ

Оставьте первый комментарий!

Сообщать
avatar
wpDiscuz